ИСТОРИЯ ОДНОГО СЕРДЦА — DNA health
porndish classy babe blows cock.
www.porndish.net

ИСТОРИЯ ОДНОГО СЕРДЦА

Бесчеловечный теракт в Беслане, случившийся 1 сентября 2004 года, у всех отозвался болью в сердце. Но для одного из выживших заложников — Заурбека Козырева — эта боль была буквальной: при взрыве осколок попал ему в сердце. Но, как говорят в народе, парень родился в рубашке. Он был спасён руками гениального кардиохирурга — Лео Антоновича Бокерия. И теперь он сам дарит людям жизнь и спасает людские сердца: Заурбек стал врачом-кардиохирургом и ассистирует своему учителю Лео Антоновичу на операциях в стенах родного научного центра сердечно-сосудистой хирургии им. А. Н. Бакулева.

 

— Заурбек, события тех страшных дней вы наверняка помните в подробностях…

— Да, это сложно забыть. Утром 1 сентября проходила праздничная линейка. Нападение произошло, когда мы все вместе отпустили шарики. Именно в этот момент нас молниеносно окружили. Террористы появились со стороны школьников младших классов, и старшеклассникам удалось сбежать. Всех загнали в спортзал, и уже через сорок минут вся школа была заминирована. Один из террористов сидел, держа ногу на педали: если бы он её отпустил, произошёл бы взрыв.

Парадоксально, но в 200 метрах от нашей школы находится большое отделение милиции, но нам никак это не помогло…

 

— Сначала была страшная паника у людей?

— Да, истерика. Все бегали туда-сюда. Жуткая картина. Мне прямо на грудь вдруг села какая-то полная женщина, пытаясь взобраться куда-то. Я почувствовал, что начинаю терять сознание, пытался до неё докричаться, тянул за руку, но она была в шоке и не реагировала вообще. Спасла меня девочка постарше, которая была рядом. Она буквально столкнула её с меня, и я смог нормально вздохнуть.

 

— Сколько было заложников?

— Более 1200 человек, как потом выяснилось.

Погода в те дни стояла очень тёплая. Террористы держали трое суток нас в душном помещении в адской жаре, без еды и воды, не выпуская в туалет. В первый день возле крана с водой стоял террорист: сколько он захочет, столько воды ты и выпьешь. Держал секунду или две и закрывал: «Иди гуляй». Больше не давал пить. Не знаю, как такие люди существуют на земле, потому что столь скотского отношения не только к взрослым, но и к маленьким детям я никогда не видел. Даже в фильмах-боевиках отрицательные персонажи так не относятся к детям. Там происходил кошмар. В качестве туалетов использовались вёдра. Но это только в первый день давали воду и разрешали справлять нужду. Потом и этого уже не было. Мы пили мочу, чтобы выжить. А на третий день я был настолько голоден, что когда мне дали розу, я с большим удовольствием стал её есть. Видимо, из чьего-то букета. Никогда не думал, что роза бывает такой вкусной.

 

— На ваших глазах совершались убийства…

— Отцов, которые пришли с детьми на линейку, заставили забаррикадировать окна партами, чтобы спецгруппы не смогли зайти незаметно. После того как они это сделали, практически всех мужчин убили. Боялись, что могут оказать сопротивление. Многих убивали в кабинете литературы на втором этаже, а потом выкидывали в окно. Там была гора трупов. На моих глазах убили двух мужчин. Один из них пытался успокаивать детей. Террористы ему сказали: «Если ты сейчас не заткнёшься, мы тебя застрелим». Он не послушался, и его застрелили. Потом тело взяли за ноги и поволокли через весь спортзал, оставляя кровавый след. Его ребёнка заставили взять рубашку и отмывать пол от крови отца. К сожалению, этот ребёнок погиб, но если бы выжил, то получил бы серьёзную психическую травму на всю жизнь.

 

 

— Какие требования выдвигали эти изверги?

— Вывод войск из Чечни, освобождение террористов, которые сидят в тюрьмах. Они послали записку: «Если вы убьёте одного нашего, мы убьём десять детей. Если раните нашего, убьём пятерых. Если убьёте пятерых наших, мы подорвём всю школу».

 

— Что происходило при штурме?

— Я не спал двое суток, на третий день задремал. Произошёл взрыв — и меня ранило. Но я даже толком этого не почувствовал, не осознавал ни штурма, ни того, что меня кто-то выносит… Знаю, что после террористы ещё ходили, искали тех, кто остался жив, и расстреливали их. Потом всех, кто мог ходить, перегнали в столовую, поставили на окна и, прикрываясь ими, стреляли в спецназ. Но большинство были обессилены и обезвожены. Кто-то попал под осколки и даже не мог уже встать без чьей-либо помощи. На людей обрушилась крыша, попадали плиты, всё плавилось вокруг. Многие люди были обожжены, некоторых опознавали впоследствии лишь по каким-то вещам: серёжкам, одежде… Гробы были закрытыми, потому что нечего было даже хоронить: от людей оставался один пепел. Моя двоюродная сестра там погибла.

Террористы предупреждали, что если спецназ ворвётся, то они кинут гранату в детей. Так и произошло. Спецназовец Андрей Туркин накрыл гранату собой и сберёг детей ценой своей жизни. Даже когда детей выносили, террористы продолжали стрелять со второго этажа, бросать гранаты. Они до последней минуты не щадили никого.

 

 

— Вы очнулись уже в больнице?

— Да. Проснулся, а на мне белая марля, неокровавленная, чистая, и ничего вроде бы не болит. Я обрадовался, что выжил и легко отделался: лишь маленькие ожоги на ногах. Огляделся. На соседней койке девочка лежит. Рядом с ней мать с братом, а рядом со мной — никого, потому что родители в это время не знали, где я: в больнице или в морге.

Когда они прибежали, то им сказали, что на сделанном мне рентгене заметно какое-то чёрное пятно на сердце. Позже провели кучу исследований, я объездил все больницы Северной Осетии, но никто из докторов не понимал, что со мной.

Симптомы были странными: периодически поднималась высокая температура, а иногда, бывало, пройду 20 метров, и начинала кружиться голова, я покрывался холодным потом и, если не присаживался, вполне мог упасть в обморок. Если лежу, то всё идеально, но стоит только пойти, и начинались данные симптомы.

В итоге решили тяжёлых детей отправить в Москву на лечение. Я вошёл в их число. Впервые на огромном боинге МЧС полетел в Москву.

Сначала попал в больницу, где мне по причине слишком сложного ранения тоже не смогли помочь, и лишь после неё повезли в центр Бакулева. Оказавшись там, очень боялся, что будут резать. Мама меня успокаивала, говорила, что всё обойдётся. Из палаты на носилках меня доставили на операционный стол, и через минуту я уже заснул. Операция длилась пять часов. Проснулся в реанимации с трубкой, еле дышал. Опять впал в забытьё. Очнулся уже в палате, но не мог пошевелиться, всё болело, стягивало. Шов был гигантским.

На следующий день ко мне зашёл Лео Антонович и протянул тяжёлый, очень острый осколок от взрывчатки, размером больше пули, сказав: «Мы вытащили его из твоего маленького сердца». Я спросил: «А вы кто? Бакулев?» Он засмеялся: «Нет, я Бокерия».

 

— Как долго вы восстанавливались?

— Месяц в центре пролежал. Реабилитация проходила тяжело, я еле ходил. Надо было через день делать перевязки, и для этого приходило сразу несколько докторов, чтобы меня держать. Боль пронзала дикая. В груди была такая дыра, что палец можно было засунуть прямо до сердца. Рана зарастала в форме воронки. Когда затянулась, меня выписали. Но всё равно было плохо. Мучила одышка. Я ещё долго не мог играть с друзьями в футбол. В течение, наверное, четырёх лет при любой нагрузке покрывался потом, начинала кружиться голова. Сейчас всё, конечно, значительно лучше: когда делают УЗИ, говорят, что сердце такое, будто и не было никакой операции. И физические нагрузки могу переносить, ничего не беспокоит.

Спасибо Лео Антоновичу за то, что спас меня. Очень его люблю и благодарен по гроб жизни. Когда он на зарубежной конференции в Лейпциге рассказывал, какого ребёнка спас, там просто ахнули. Именитые коллеги не верили, что можно выжить с подобным диагнозом, просили предоставить документы. Получается, что мой случай — один на несколько миллиардов. Настоящее чудо.

 

— Сегодня вы поступаете в аспирантуру, и Лео Бокерия является вашим научным руководителем. Вы только после этой трагедии задумались о будущей специальности, верно?

— Со своим спасителем я общался посредством переписки на протяжении 14 лет. И меня всегда удивляло, что такой занятой человек мне неизменно отвечал. А когда я приезжал к нему, радушно встречал, целовал в щёку, интересовался, куда я планирую поступать. К тому времени Лео Антонович стал для меня лучиком света, путеводной звездой, наставником. В республике мне, к сожалению, не дали направления на целевое обучение. Когда я приехал и поделился этим, он уточнил: «Ты точно решил идти в кардиохирургию? У нас рабский труд. Морально тоже надо готовиться: операции сложные, пациенты тяжёлые, ко всему надо быть готовым». Я ответил, что хочу работать только с ним. Лео Антонович сказал, чтобы я ни за что не переживал, передавал привет маме, и первого сентября он будет меня ждать. Мне позвонили 30 августа и сообщили, что я поступил на бюджет. Я купил билеты, собрал вещи и прилетел.

Понимаете, я ведь с первого курса медакадемии знал, что хочу именно в Бакулевский институт сердечно-сосудистой хирургии. За шесть лет у меня ничего не поменялось, подавал документы только в один вуз и только на одну специальность —«сердечно-сосудистая хирургия». Надеюсь, бог будет ко мне благосклонным и даст шанс стать таким же великим кардиохирургом, помогающим людям, как Лео Антонович Бокерия.

 

 

— Лео Антонович, а вы можете рассказать про ту легендарную операцию?    

Я собирался на конгресс в Германию, когда мне позвонил главный врач детской республиканской больницы и сообщил, что привезли ребёнка с пулей в сердце. Время было уже к вечеру, а у меня самолёт рано утром, и я сказал, чтобы его везли.

Мальчика доставили на машине скорой помощи. Мы повторили компьютерную томографию. Всё подтвердилось, но было неясно, пуля в сердце или осколок. Взяли на операцию. Она не требовала остановки сердца, но необходимо было подключение аппарата искусственного кровообращения, потому что надо было открыть сердце. Сразу обратили внимание, что на коже не было видно никаких следов, но тогда не стали анализировать почему. Открыли грудную клетку, на сердечной сорочке тоже практически ничего не было видно, но когда я уже зашивал, мне показалось, что есть какая-то отметина. Желудочек также без повреждений. Затем включаю аппарат искусственного кровообращения, открываю сердце, помощник поднимает стеночку, чтобы я мог всё разглядеть. Смотрю и так и эдак — нету! Вызываю специалиста по эхокардиографии, она делает пищеводное эхо: пуля в сердце. Опять ассистент помогает, но по-прежнему ничего не было видно. Потом, будто услышав чей-то голос, я взял сердечко, поднял его — и осколок вывалился. Спустя некоторое время я уже понял, в чём дело: осколок был очень высокой температуры, и, когда прошёл сквозь кожу, та быстро затянулась. Но попав в горячую кровь, а парень температурил, осколок потерял скорость и застрял между мышц.

Понимаете, перед операционной можно посмотреть клапан в 3 D или 4D, то есть со всех сторон, а в операционной такой возможности уже нет. Для того чтобы увидеть что-либо на открытом сердце, ассистент обычно держит крючки. Когда сердце стоит, то видно хорошо, а когда оно сокращается, то видимость становится хуже. А пока оно открыто, ты, как правило, не успеваешь всё рассмотреть.

Главное, осколок в итоге вывалился. Теперь хранится в музее института. Кстати, на следующий день я всё-таки улетел на тот конгресс. Вернулся, а Заурбек уже ходит по отделению. Хороший получился человек!

 

КОММЕНТАРИЕВ НЕТ

Оставить ответ

Ваш адрес электронной почты не будет опубликован.

hairy teen masturbates.hot nudes